Джим Керри — один из моих любимых актёров. «Шоу Трумана» я пересматривал раз пять, «Вечное сияние чистого разума» считаю одним из лучших фильмов о памяти и утрате, а «Человек на Луне» — отдельная история, к которой мы ещё вернёмся.
Эта симпатия — повод сразу оговорить рамки, иначе разговор будет нечестным.
Я не лечил Джима Керри и не ставлю ему диагнозов. Заочная диагностика публичных людей — дурной жанр, в американской психиатрии его даже называют отдельно, «правилом Голдуотера»: не высказывать профессиональных суждений о тех, кого не осматривал.
Но есть и другая крайность — молчать о человеке, который двадцать лет сам, добровольно и публично, рассказывает о своей депрессии, своём детстве и своём опыте. Керри говорил об этом в десятках интервью, снял о себе документальный фильм и написал полуавтобиографический роман. Это не подглядывание в замочную скважину — это материал, который он сам положил на стол.
Поэтому дальше — не портрет пациента, а разбор публичного автопортрета. Я опираюсь только на то, что он рассказывал о себе сам, пересказываю, а не цитирую дословно, и везде, где перехожу к обобщениям, говорю не о нём, а о людях с похожей историей, которых видел в кабинете.
А история эта — учебная. Редко бывает, чтобы механизм был виден так отчётливо.
Ребёнок, который был лекарством
Главный факт его биографии, о котором он говорил неоднократно: мать много лет тяжело болела, подолгу лежала, была, по его собственным словам, зависима от обезболивающих.
И маленький Джим нашёл способ быть ей полезным: он её смешил. Устраивал представления у её кровати, кривлялся, изображал людей, делал всё, чтобы на её лице появилось что-то кроме страдания. Он рассказывал об этом прямо: его задачей было улучшить её состояние.
Вот с этого и начинается портрет.
В терминах психологии семьи это называется парентификация — переворот ролей, при котором ребёнок начинает обслуживать потребности родителя. Чаще говорят о бытовой парентификации: ребёнок готовит, стирает, нянчит младших. Но есть вариант тяжелее — эмоциональная: ребёнок отвечает за настроение взрослого. Как это выглядит в обычных семьях, я разбирал в статье о взрослых детях эмоционально незрелых родителей.
И здесь надо понять одну вещь, иначе весь разбор рассыплется. Для ребёнка это не повинность. Это способ быть нужным. Четырёхлетний не думает «меня эксплуатируют». Он думает: я могу что-то сделать, и маме станет лучше. Он получает то, чего иначе не получил бы, — ощущение собственной значимости и силы.
Беда в цене.
Что вырастает из такого детства
То, что я вижу в кабинете у людей с похожей историей. Не у Керри — у обычных людей, которые в детстве были «весёлыми» в тяжёлой семье.
Настроение другого воспринимается как собственная обязанность. Человек входит в комнату и мгновенно сканирует: кто недоволен, кто устал, кому надо помочь. Не из вежливости — автоматически, как дышат.
Нет права быть не в духе. Если твоя функция — улучшать состояние окружающих, собственное плохое настроение становится служебным нарушением. Такие люди извиняются за свою грусть. Буквально: «прости, я что-то сегодня никакой».
Смех как профессия выживания. Шутка перестаёт быть удовольствием и становится инструментом безопасности: пока все смеются, ничего плохого не происходит. Поэтому человек шутит и на похоронах, и у врача, и в момент, когда надо было бы заплакать.
И главное: ощущение, что тебя любят за функцию. Не за то, что ты есть, а за то, что ты делаешь. Отсюда вечный страх: если я перестану быть смешным (полезным, удобным, сильным) — зачем я нужен? Рядом с этим почти всегда стоит стыд — не «я сделал плохое», а «без этой роли со мной что-то не так».
Этот страх не проходит от успеха. Он от успеха только растёт, потому что растёт и то, что можно потерять.
Отец и урок, который был усвоен
Вторая важная линия, о которой Керри рассказывал публично, — отец.
Отец был музыкантом по призванию, но выбрал надёжную профессию бухгалтера. А потом, когда сыну было около двенадцати, работу потерял. Семья обрушилась в бедность; по рассказам самого Керри, какое-то время они жили в фургоне и палатках, а подросток Джим бросил школу и пошёл работать на завод.
Из этого он вынес вывод, который позже произнёс в своей известной речи перед выпускниками: можно потерпеть неудачу и на том, чего не хочешь делать, — так уж лучше рискнуть ради того, что любишь.
Красивая формула. Но под ней — вещь потяжелее.
Несбывшаяся жизнь родителя часто становится заданием ребёнку. Не обязательно произнесённым. Ребёнок просто видит человека, который не стал тем, кем мог, — и берёт на себя обязательство: со мной этого не будет. Или, в более грустном варианте: я сделаю это за него.
В кабинете этот мотив встречается постоянно. «Мама хотела в консерваторию, а я должна». «Отец всю жизнь просидел на одной работе, и я поклялся, что не так». Человек годами гонится — и только потом обнаруживает, что бежал не по своей трассе. Обычно это выясняется на середине жизни, и выясняется болезненно.
Добавьте сюда завод в пятнадцать лет и ответственность за семью — и вы получите взрослого, который не умеет останавливаться. Вообще. Отдых для такого человека не отдых, а тревога.
Персона, которая срослась с лицом
Теперь о профессиональной части, и тут юнгианское понятие оказывается точнее любого другого.
Персона по Юнгу — лицо, которым мы повёрнуты к миру. Вещь необходимая: без неё невозможны ни работа, ни общество. Опасность начинается, когда человек отождествляется с ней полностью — и тогда маска не снимается, потому что под ней уже ничего не нащупывается.
У Керри Персона была гениальной. Резиновое лицо, невероятная пластика, абсолютная готовность быть смешным в любой момент. И она же его кормила — а значит, снять её было не только страшно, но и дорого.
Кульминация этой истории хорошо задокументирована: съёмки фильма о комике Энди Кауфмане. Керри не играл его — он им стал. Месяцами, в том числе вне площадки, не выходя из образа, доводя съёмочную группу до изнеможения. Позже об этом сняли документальный фильм, в котором он сам говорит о случившемся как о состоянии, где его собственного «я» фактически не было.
Юнгиански это называется одержимостью: автономное содержание захватывает сознание, и человек какое-то время не является собой. Звучит мистически, а выглядит буднично — и совсем не только у актёров. То же самое происходит с людьми, полностью сросшимися с ролью: врач, который не может перестать быть врачом дома; начальник, который руководит собственными детьми; мать, которая после отъезда детей обнаруживает, что её больше нет.
Почему успех не вылечил
Керри произносил одну мысль много раз и в разных формулировках: он желал бы каждому разбогатеть и прославиться, чтобы человек убедился, что ответ не в этом.
Фраза затёрта до состояния мотивационной открытки, а между тем в ней сказано нечто точное.
Достижение не закрывает дефицит, если дефицит был не в достижениях.
Если в основе лежит ощущение «меня любят за функцию», то любой успех его только подтверждает: ну вот, видите, я ведь не ошибался — любят, пока я выдаю результат. Больше славы — больше доказательств, что без славы не любили бы.
Поэтому люди с такой конструкцией, добравшись до вершины, часто испытывают не триумф, а панику. Это и есть «депрессия достижения»: состояние, приходящее не в момент провала, а ровно тогда, когда всё наконец получилось. Потому что подтвердилось главное опасение — цель взята, а дыра на месте. Механика та же, что у перфекционизма, только ставки выше.
Депрессия: что он говорил сам
Здесь буду особенно аккуратен, потому что тема врачебная.
Керри публично рассказывал, что годами принимал антидепрессант, а затем от него отказался, сочтя, что тот не вылечил его депрессию, и сделал ставку на другой образ жизни — без алкоголя, с духовными практиками, медитацией и живописью. Позднее он говорил, что депрессии у него больше нет.
Что здесь стоит сказать как врачу — не в осуждение, а по существу.
Первое. Антидепрессанты действительно не «лечат» характер и не делают жизнь осмысленной. Они снимают симптом — и этого бывает достаточно, чтобы человек вообще смог заняться остальным. Разочарование наступает там, где от таблетки ждали смысла.
Второе, и важное. Самостоятельная отмена — плохая идея, и об этом надо говорить прямо. Резкое прекращение даёт синдром отмены, который легко спутать с возвратом болезни, а риск рецидива в первый год после отмены высок. Отменяют постепенно и под наблюдением — как именно, я расписал отдельно.
Третье. Творчество, медитация, спорт и трезвость — не шарлатанство и не замена лечению. Это то, что хорошо работает вместе с ним и особенно хорошо — после, для удержания результата. Противопоставлять их лечению придумали не врачи.
И отдельно. Когда публичный человек рассказывает, что справился без лекарств, это слышат сотни тысяч людей, часть из которых примет решение прекратить приём завтра утром. Сам он в этом не виноват. Но если вы сейчас читаете и думаете о своей упаковке в тумбочке — обсудите это с врачом, а не с интервью. Что вообще такое депрессия и как её лечат — здесь, для ориентировки есть шкала депрессии.
«Меня не существует»
Отдельный эпизод, который обсуждали все, а понял мало кто.
В 2017 году Керри дал несколько интервью, где говорил, что никакого Джима Керри нет, что личность — иллюзия, что он не существует как отдельное «я». Публика решила, что он сошёл с ума. Поклонники восточных учений решили, что он просветлел.
Я не знаю, что это было, и знать не могу. Но вот что важно сказать, потому что это касается многих читателей.
Переживание «меня нет» бывает двух очень разных сортов.
Один — созерцательный опыт, известный всем традициям: ощущение, что жёсткие границы «я» условны. Он переживается как расширение и освобождение, оставляет человека более живым и не мешает ему функционировать. В юнгианских терминах это область Самости, и подходить к ней полагается с прочным эго, а не вместо него.
Другой — деперсонализация: мучительное чувство нереальности себя, отстранённости от собственного тела и эмоций, как будто смотришь на свою жизнь через стекло. Это симптом, он встречается при тревоге, депрессии, после травмы и при злоупотреблениях, и он лечится.
Снаружи формулировки похожи, изнутри — противоположны. Различать стоит по одному признаку: приносит это свободу или ужас. Если человек описывает «меня нет» с облегчением — одно. Если с паникой, если цепляется за реальность, если ему страшно смотреть в зеркало — другое, и это повод к врачу, а не к углублению практик. Для грубой ориентировки есть шкала диссоциации.
Кстати, тут есть реальный риск, о котором редко предупреждают. Интенсивные практики — длинные ретриты, многочасовые медитации, дыхательные техники — у людей с предрасположенностью могут вызывать именно второй вариант. И тогда человек, вместо того чтобы остановиться, обычно удваивает практику, потому что принял симптом за духовный прорыв. Подробнее — в разборе разногласий Юнга и Грофа.
Про «грустных клоунов» — честно
Раз уж мы говорим о комике с депрессией, нельзя не затронуть миф.
Считается, что комики поголовно несчастны. Доля правды есть: действительно, есть данные о том, что профессиональные комики в среднем показывают более высокие баллы по ряду необычных личностных черт, чем люди других профессий. Исследования такого рода существуют, они любопытны.
Но выводы из них делают куда более смелые, чем позволяют сами данные. Связь не означает причины. Неизвестно, депрессия ли ведёт в комедию, комедия ли усугубляет уязвимость, или и то и другое растёт из общего корня. Выборки небольшие, и огромное количество профессионально смешных людей живёт без всякой драмы.
Поэтому правильная формулировка осторожнее: не «комики больны», а у юмора часто есть защитная функция, и человек, у которого она развита до виртуозности, нередко учился этому там, где было тяжело.
Что, собственно, и описывает мальчик у постели больной матери.
Что из этого может взять читатель
Если вы были в семье «весёлым» — тем, кто разряжал обстановку, мирил, смешил, не давал скандалу разгореться, — стоит проверить себя по нескольким пунктам:
- Можете ли вы быть при близких в плохом настроении, не объясняясь и не извиняясь?
- Знаете ли вы, чего хотите, когда никому ничего не нужно?
- Бывает ли вам страшно от мысли, что вы перестанете быть тем, кем вас привыкли видеть?
- Отдых для вас — отдых или тревога?
- Не замечали ли вы, что шутите ровно в те моменты, когда вам больнее всего?
Если на большинство вопросов ответ неутешительный, это не значит, что с вами что-то не так. Это значит, что у вас есть очень хорошо отработанный навык, который когда-то спас, а теперь мешает. На языке схематерапии рядом обычно обнаруживается самопожертвование, а на горизонте — выгорание.
И хорошая новость, тоже из этой истории. Способность смешить людей никуда не девается от того, что человек разобрался с её происхождением. Исчезает не юмор — исчезает обязанность. Разница в том, кто решает: вы или старая роль.
Оговорки
Повторю то, с чего начал, потому что это важнее остальных выводов.
Всё написанное — разбор публичных рассказов, а не медицинское заключение. Я не знаю, что происходит с Джимом Керри на самом деле, и никто из писавших о нём не знает. Любой текст в жанре «психологический портрет звезды», включая этот, — упражнение в толковании, а не диагностика.
Ценность таких разборов в другом: чужая, крупно показанная история помогает увидеть собственную. Механизм «ребёнок как лекарство для родителя» встречается не у знаменитостей, а у обычных людей, и почти никогда не опознаётся самим человеком — потому что выглядит как хороший характер и приятное чувство юмора.
И раз уж начал с личного, им и закончу. Мне кажется, лучшая его роль — не комическая. В «Шоу Трумана» он играет человека, который однажды замечает, что живёт не свою жизнь, и начинает проверять стены на прочность. Трудно придумать более точное описание того, что происходит в терапии: сперва смутное подозрение, потом страх, потом дверь в декорации — и выход в мир, где уже никто не пишет тебе реплик.
А если то, что вы читаете, слишком про вас — это разбирается. Долго, но вполне успешно. Как проходит первая встреча, записаться.