«Заколдованная Элла» (2004) — фильм, который принято не замечать. Подростковая сказка с Энн Хэтэуэй, поющие эльфы, говорящая змея, бюджетные спецэффекты и финальный танец всем составом.
А между тем в основе лежит одна из самых точных метафор, какие я встречал в кино. И она — о том, с чем люди годами ходят в кабинет, не умея назвать.
Фее-крёстной вздумалось одарить новорождённую девочку. Дар она выбрала такой: послушание. Теперь Элла обязана выполнить любой прямой приказ — чей угодно, какой угодно, немедленно. Сказали «замри» — замрёт. Сказали «отдай» — отдаст. Сказали «разлюби» — попытается.
Все вокруг считают это чудесным подарком. Какая удобная девочка.
Разберу юнгиански — как разбирал «Малхолланд Драйв» и «Лабиринт Фавна». Дальше спойлеры, включая финал — хотя, честно говоря, портить там особо нечего: интрига не в сюжете.
Проклятие, замаскированное под добродетель
Начнём с главного хода, который делает сказку умной.
В сказках проклятия обычно выглядят как проклятия: уколоться веретеном, превратиться в чудовище, уснуть на сто лет. Их видно, их все боятся, с ними понятно, что делать.
Здесь наоборот. Проклятие полностью совпадает с тем, что общество считает достоинством. Послушная девочка. Удобная, не спорит, всегда поможет, никогда не откажет. За такое не жалеют — за такое хвалят.
Это и есть ядро темы. Самые тяжёлые внутренние конструкции почти никогда не выглядят как болезнь. Они выглядят как хороший характер.
Женщина, которая не может отказать, не приходит с жалобой «не могу отказать». Она приходит с усталостью, бессонницей, непонятной тоской, болями, за которыми ничего не находят. А на вопрос, умеет ли она говорить «нет», отвечает: «Ну, я просто неконфликтный человек».
Как и всем вокруг Эллы, ей никто не говорил, что с этим что-то не так. Наоборот: всю жизнь хвалили.
Фея Люсинда: дарящая, которая не спрашивает
Теперь о той, кто это устроил.
Люсинда — фея-крёстная, искренне убеждённая в собственной доброте. Она раздаёт дары не по просьбе и не по нужде, а по вдохновению, и страшно обижается, когда их не ценят. Отменить свой подарок она не может — точнее, не хочет: это же подарок.
Юнгиански это теневая сторона материнского архетипа. Великая Мать — фигура не только питающая, но и поглощающая: дающая то, что сама считает нужным, и тем самым лишающая воли. Дар, который нельзя вернуть, — это не дар, это способ владеть.
Узнаваемо до неловкости. «Я для тебя всё сделала». «Я лучше знаю, что тебе нужно». «Ты потом спасибо скажешь». Люди, которые жертвуют, не спросив, а потом предъявляют счёт, — одна из самых частых тем в терапии взрослых детей эмоционально незрелых родителей, и забота там давно стала контролем.
И обратите внимание на один момент. Вся первая половина фильма — поиск Люсинды. Элла едет через полмира, чтобы найти её и попросить снять проклятие.
Это очень точное изображение первой фазы любой работы над собой: фантазия, что проклятие снимет тот, кто его наложил. Дождаться, что мать наконец признает. Что отец наконец объяснит. Что они извинятся, и тогда станет можно жить.
Чем это заканчивается у Эллы, скажу ниже. Чем это обычно заканчивается в жизни, вы, вероятно, догадываетесь.
Мать и секрет
Короткая, но важная деталь.
Мать Эллы, умирая, оставляет дочери единственное наставление: никому не рассказывать о даре. Из лучших побуждений — чтобы не воспользовались.
Совет разумный. И он же делает проклятие вдвойне неснимаемым: теперь к беспомощности добавляется изоляция. Нельзя попросить помощи, нельзя объяснить своё поведение, нельзя даже назвать происходящее вслух.
В семьях это работает ровно так же. «Не выноси сор из избы». «Это наше дело». «Незачем людям знать». Ребёнок получает не только проблему, но и запрет говорить о ней, — и вырастает человеком, который на любой вопрос о себе отвечает «всё нормально», даже когда горит. Рядом с этим обычно стоит стыд: не «я сделал плохое», а «со мной что-то не так, и это нельзя показывать».
А дальше мать умирает, появляется мачеха с двумя дочерьми, и доброжелательная часть материнского мира исчезает насовсем. Сказка обходится с этим грубо, но честно: защищавшая фигура ушла, осталась использующая.
Хэтти: кто первым находит выключатель
Сводная сестра Хэтти — персонаж на вид опереточный, а по сути страшный.
Потому что она единственная догадывается о даре. И немедленно начинает им пользоваться: приказывает отдать вещи, приказывает прислуживать, приказывает думать, как она.
И самое жестокое — приказывает порвать с Арейдой, единственной подругой Эллы. Просто потому, что может.
Юнгиански Хэтти — Тень, предъявленная в лицо: то, чего в Элле нет совсем. Воля без всякой этики, свобода без всякого сомнения. Они зеркальны, и именно поэтому Хэтти так тянет к ней.
Клинически же здесь важно другое наблюдение, и оно неприятное.
Люди, не умеющие отказывать, притягивают тех, кто умеет этим пользоваться. Не из-за какой-то мистики, а по простой статистике: человек, который ни разу не сказал «нет», выдаёт это в первые же минуты знакомства — интонацией, готовностью, скоростью согласия. Для людей определённого склада — а нарциссический радар на это настроен прекрасно — читается мгновенно, как открытая дверь.
Поэтому у таких людей обычно не один эпизод, а целая биография: один муж, второй муж, начальник, подруга, которая звонит только по делу. И вывод, который человек делает сам, звучит как «мне не везёт на людей».
Почему «да» ничего не стоит
Теперь центральное место фильма. Про него, по-моему, никто не писал, а оно там есть.
Элла влюбляется в принца Чара. Чар влюбляется в Эллу — именно потому, что она единственная говорит ему правду в лицо и не заискивает.
И вот наступает момент, ради которого вся конструкция и построена: Элла не может быть уверена, что любит его по-настоящему. Вдруг это чей-то приказ? Вдруг она просто выполняет?
Отсюда вывод, который стоит вынести из сказки отдельной строкой.
Там, где невозможно «нет», ничего не стоит и «да». Согласие имеет цену только при наличии альтернативы. Если отказаться нельзя, согласия нет — есть исполнение.
Это касается всего: работы, дружбы, секса, брака, помощи родителям. Человек, физически неспособный отказать, лишается не только права на отказ. Он лишается собственного выбора целиком — потому что ни одно его «да» не принадлежит ему.
В кабинете это нередко звучит как самый больной вопрос: «А я вообще когда-нибудь чего-нибудь хотела сама?»
Борьба за чужую свободу вместо своей
Отличная линия, которую фильм проводит почти не комментируя.
В королевстве угнетают великанов и эльфов: первых согнали на принудительные работы, вторым запрещено заниматься чем-либо, кроме пения и развлечения публики. И Элла — единственная, кто за них вступается. Она спорит, протестует, требует справедливости, рискует.
То есть девочка, не способная отстоять себя, прекрасно отстаивает других.
Это не сценарная небрежность, а точное психологическое наблюдение. Собственная потребность, которую нельзя предъявить, выносится наружу и защищается в ком-то другом. Юнгиански — классическая проекция: своё, на что нет права, узнаётся в чужом и там получает защиту.
Отсюда известный парадокс помогающих профессий и активизма: люди, бьющиеся за права других, сплошь и рядом не умеют попросить прибавку, отказать родственнику или уйти с работы, где их используют. И чем яростнее борьба снаружи, тем чаще внутри — полное бесправие.
Я не считаю это поводом для иронии. Это достойный способ сохранить в себе справедливость, когда применить её к себе нельзя. Но цена известна, и зовётся она выгоранием.
Чар и Эдгар: два мужских образа
Юнгианское понятие анимуса — внутреннего мужского образа женщины — здесь разложено наглядно, на две фигуры.
Принц Чар — анимус в здоровом виде. Важно, за что он влюбляется: не за покорность, а за дерзость. Ему нужна равная, спорящая, живая. Собственно, он и есть внутреннее представление о мужском, которое не требует подчинения.
Сэр Эдгар, дядя-регент, — его тёмный двойник. И устроен он любопытно: он никого не убивает собственноручно, он распоряжается. Его сила целиком в том, что другие исполняют. Власть, построенная на чужом послушании, — ровно та форма зла, которую эта сказка выбрала главной.
Кульминация выстроена безупречно: Эдгар узнаёт о проклятии и приказывает Элле убить Чара.
Иначе говоря, система, живущая послушанием, в конце концов требует от послушного убить то, что он любит. Метафора, которую можно разворачивать очень далеко — и в сторону семьи, и в сторону истории XX века, которой Юнг занимался всерьёз и которая его, мягко говоря, не радовала.
Как снимается проклятие
Финал, ради которого всё и затевалось.
Люсинда проклятие не снимает. Никто не снимает. Элла разрывает его сама — стоя с ножом, под прямым приказом, в точке, где исполнение означает смерть любимого. «Я не буду послушной».
Два вывода, и оба клинические.
Первый: снимает только сам. Никакая фея, никакое запоздалое материнское признание, никакой партнёр, который «наконец понял», не отменяют конструкции. Работа делается изнутри — и, кстати, именно поэтому первая половина фильма с погоней за Люсиндой не лишняя: путь к собственному «нет» почти всегда начинается с поисков того, кто скажет его за вас.
Второй, и он честнее: граница ставится там, где цена послушания стала невыносимой. Элла ломает проклятие не ради себя. Ради другого.
Это полностью совпадает с тем, что видно в практике. Женщина, годами терпевшая всё, уходит от мужа в тот день, когда он замахнулся на ребёнка. Человек, не умевший спорить с начальством, впервые открывает рот, когда травят коллегу.
Своё «нет» легче всего найти через защиту кого-то другого — и это нормальный, рабочий путь. Плохо другое: на себя у многих этого разрешения так и не появляется. Поэтому в терапии ровно это и становится задачей — научиться применять к себе те же правила, которые человек давно и безошибочно применяет к другим. Движение к Самости здесь начинается с до смешного мелкого шага: отказать в чём-то неважном.
И последняя деталь, которую легко упустить: сняв проклятие, Элла не становится другим человеком. Она остаётся доброй, сговорчивой, помогающей. Исчезает не доброта — исчезает принуждение.
Это важно, потому что люди боятся ровно этого: «если я начну отказывать, я стану чёрствой стервой». Нет. Вы станете добрым человеком, у которого доброта наконец по собственному выбору, а не по чужой команде. Разница — в том, кто автор.
Что из этого можно взять
Самые тяжёлые вещи выглядят как достоинства. «Удобная», «неконфликтная», «безотказная» — не описание характера, а иногда описание проклятия.
Дар, который нельзя вернуть, — способ владеть. Это касается и фей, и родственников.
Запрет говорить о проблеме усиливает её вдвое. Секрет — вторая половина любого проклятия.
Без права на «нет» не существует и «да». Любое согласие при отсутствии выбора — исполнение.
Снимает только сам. Ждать, что отменит наложивший, — отдельная, очень долгая форма плена.
Оговорки
Это толкование, а не единственно возможное прочтение; фильм, в конце концов, снимали не для нас с вами. Тот же сюжет я разобрал во второй оптике — схематерапевтической: там речь о схеме подчинения, режимах и конкретных техниках, а заодно о том, в каком важном месте сказка врёт.
И то, что обязан сказать как врач.
Первое. Сказка заканчивается одним героическим «нет». В жизни так не бывает: способность отказывать набирается мелкими, негероическими отказами — по пустякам, в безопасных местах, где цена ошибки минимальна. Начинать с главного разговора жизни — верный способ убедиться, что ничего не выходит.
Второе, и это серьёзнее. Нужно различать две разные вещи. Есть внутренняя конструкция — человек не может отказать, хотя никто его не принуждает. С ней работают в терапии, и работают успешно.
А есть реальное принуждение: когда за отказ бьют, отбирают деньги, угрожают детьми, перекрывают выход. Это не про внутреннюю работу и не про «научиться говорить нет». Это про безопасность, и начинать нужно с неё — с юриста, с людей, которые могут помочь, с выхода.
Путать эти вещи опасно. Человеку, которому угрожают, советовать «поработать с границами» — всё равно что лечить перелом аутотренингом.
Если вы узнали себя и устали быть удобной — это разбирается в терапии, и начинается не с героических решений, а с мелочей. Для ориентировки есть шкала зависимости в отношениях; как проходит первая встреча, записаться.