Недавно я разбирал «Лабиринт Фавна» как схематерапевт: капитан Видаль как карающий родитель, Бледный человек как образ эмоциональной депривации, Мерседес как Здоровый взрослый, фантазия как копинговый режим.
Разбор аккуратный, и я от него не отказываюсь. Но юнгианец, прочитав его, поморщился бы — и был бы прав.
Потому что эта оптика делает с фильмом одну вещь: переводит символ в диагноз. Каждый образ получает объяснение, каждое чудовище — функцию. Объяснение хорошее, но после него образ перестаёт работать.
Юнг настаивал на различении, которое в психологии постоянно теряют. Знак указывает на известное: эта фигура означает вот это. Символ указывает на то, что ещё не поддаётся формулировке. Как только вы подобрали к символу точное объяснение, он превращается в знак и гаснет.
Так что вот второй разбор — не вместо первого, а против него. Тот же приём я уже применял к «Малхолланд Драйв», возражая самому себе.
Дальше спойлеры, и некоторое количество мифологии.
Главная поправка: это не бегство
Схематерапевтически уход Офелии в сказку — копинговый режим: ребёнок уходит туда, где выносимо.
Юнгиански это называется иначе. Это инициация.
Посмотрите на структуру. Героине дают три испытания. Она должна спуститься под землю, пройти через место смерти, вынести соблазн, совершить выбор ценой жизни — и в финале обрести новое имя и новый статус.
Это не сюжет про эскапизм. Это классический обряд перехода, описанный в сотнях культур: отделение от прежнего мира, испытания, символическая смерть, возвращение в новом качестве. Дель Торо строит фильм строго по законам волшебной сказки, а сказку Юнг и Мария-Луиза фон Франц считали чистейшим выражением архетипических процессов — там нет бытовых подробностей, только голая структура.
И вот главное, ради чего стоит смотреть на фильм с этой стороны.
У Офелии нет ни одного взрослого, который провёл бы её через взросление. Мать сдалась. Отчим — палач. Формально ответственных вокруг хватает, а старшего, который сказал бы «иди сюда, я тебя проведу», нет.
И тогда психика делает это сама. Она конструирует обряд: назначает проводника, придумывает испытания, устанавливает правила и цену.
Это не патология. Это то, что психика делает всегда, когда культура перестаёт снабжать человека переходами.
Здесь разговор перестаёт быть про кино.
Инициаций больше нет, а потребность осталась
В традиционных обществах переход из детства во взрослость был оформлен: обряд, испытание, страх, старшие, новое имя, новый статус. Неприятно, зато однозначно: вчера ты ребёнок, сегодня нет, и все это знают.
У нас ничего подобного не осталось. Паспорт в четырнадцать, экзамены, первая работа — процедуры, а не переходы. Никто не говорит человеку: вот теперь ты взрослый.
А потребность никуда не делась. И психика начинает изобретать инициации самостоятельно, чаще всего опасными способами.
Подростковый риск — прыжки, драки, скорость, рискованные поступки. Первое опьянение как обряд. Самоповреждения, в которых боль оказывается способом подтвердить собственную реальность. Армия, которую многие мужчины до сих пор описывают словами «стал мужиком». Роды — едва ли не единственный сохранившийся общепризнанный переход, и это объясняет, почему они так нагружены смыслами.
Я вижу это в кабинете постоянно, чаще всего в виде взрослых людей, которые не чувствуют себя взрослыми. Тридцать пять лет, работа, ипотека, дети — и ощущение, что всё это происходит с кем-то другим, а настоящая жизнь ещё не началась.
Никто не сказал им, что она уже идёт. Об этом же, только с другой стороны, — в статье о кризисе середины жизни: вторая половина жизни ставит свои задачи, а первую половину многие так и не завершили.
Лабиринт — не путаница
Мелочь, которая на самом деле не мелочь.
В русском языке лабиринтом называют и то и другое, а различие существенное. Есть путаница — множество ходов, тупики, задача не заблудиться. И есть классический лабиринт — единственный извилистый путь, неизбежно приводящий к центру. Заблудиться в нём невозможно, можно только идти.
Фильм называется именно так. И лабиринт в нём — не ловушка, а дорога.
Юнгиански это прямой образ индивидуации: путь к центру личности, который петляет, много раз кажется уводящим не туда — и всё-таки приводит. Именно поэтому в терапии бессмысленно спрашивать «а скоро ли?»: коротких путей там нет, зато нет и тупиков.
А центр лабиринта, как и положено, оказывается местом смерти и рождения одновременно.
Фавн: проводник не обязан быть добрым
Самая полезная фигура фильма для практики.
Фавн отталкивающ. Он пугает, он двусмыслен, он требует странного, он раздражается, он то помогает, то исчезает. Зритель до конца не понимает, на чьей он стороне. И правильно не понимает.
Архетипическая фигура проводника всегда амбивалентна. Гермес, ведущий души, — он же покровитель воров. Баба-Яга может съесть, а может дать клубок. Всякий, кто ведёт через порог, опасен по должности.
Это тот пункт, где массовая психология регулярно ошибается. От внутреннего проводника — от Самости, от «внутренней мудрости», от того, что в человеке больше его эго, — ждут доброты и комфорта. А оно не доброе. Оно целостное, а это другое.
Практически это выглядит так. Процессы, ведущие к изменениям, редко бывают приятными. Кризис, развод, болезнь, обвал карьеры, депрессия — вот обычный вид фигуры проводника в современной жизни. Никто не приходит в терапию от избытка счастья.
И деталь, которую легко пропустить: фавн по ходу фильма меняется. Молодеет, распрямляется, становится менее жутким. Проводник меняется вместе с тем, кого ведёт.
Спуск, грязь и испорченное платье
Первое задание: залезть под корни умирающего дерева, в грязь, в узкий ход, и вытащить оттуда жабу.
Дерево, внутри которого полость, а в полости тварь, пожирающая его изнутри, — образ почти неприлично очевидный. Но обратите внимание на другое.
Во-первых, это нисхождение. Не подъём, не полёт, не свет, а спуск в землю, в темноту, в тесноту. Юнг настаивал: путь к целостности идёт вниз, а не вверх. Нужное человеку лежит не в сияющих высотах, а в подвале, куда он не хочет спускаться — там же, где Тень.
Во-вторых — грязь. Она вылезает оттуда перемазанная с головы до ног, в испорченном новом платье.
И мать ругает её за платье.
Это, если вдуматься, вся история в одной сцене. Персона испорчена — зато задача выполнена. А взрослый мир оценивает исключительно платье; о Персоне — отдельно.
Так и в терапии: человек проделывает трудную внутреннюю работу, а окружающие видят только то, что он «стал странным», «испортился», «перестал быть удобным». Нисхождение всегда пачкает. Чистым из подвала не возвращаются.
Мандрагора: мать, убивающая символ
Фавн даёт Офелии корень мандрагоры — существо, которое нужно поить кровью и держать под кроватью матери, чтобы та выздоровела.
Кармен находит его и бросает в огонь, объяснив дочери, что магии не бывает и пора взрослеть.
Вскоре после этого она умирает.
Эпизод чрезвычайно сильный. Мандрагора — классический магический корень, гомункул, символическое дитя; и это единственное в фильме, что связано с исцелением, а не с испытанием.
Мать уничтожает символ во имя реальности. И реальность её не спасает.
Здесь я бы поостерёгся делать вывод в духе «надо было верить в сказку». Дело не в вере. Дело в том, что человек, изгнавший из своей жизни всё символическое, остаётся с одной голой фактичностью — а на ней долго не живут.
Очень частая взрослая история. Жизнь, из которой убрано всё «ненужное»: воображение, ритуалы, бессмысленные занятия, вера во что бы то ни было, — остаётся функционирование. Работает, кормит, обслуживает. А потом человек в сорок пять приходит с вопросом, зачем всё это. О том, почему я не считаю духовное и практическое соперниками, — на отдельной странице.
Кармен в этом смысле не отрицательный персонаж. Она просто заплатила обычную цену за трезвость.
Видаль и Бледный человек: одна фигура
Два самых страшных образа фильма связаны прочнее, чем кажется.
Видаль одержим временем. Отцовские карманные часы, которые он чинит; легенда о том, что отец разбил свои на поле боя, чтобы сын знал час его смерти; его собственная просьба передать сыну время своей гибели.
Юнгианским языком это Сенекс в разрушительном аспекте: старик-закон, порядок, мера, время. А за ним просвечивает фигура постарше — Хронос, пожирающий собственных детей, чтобы не быть свергнутым.
Бледный человек сидит во главе стола, уставленного едой, и пожирает детей — рядом с ним куча детской обуви.
Это та же фигура, показанная иначе. Один пожирает будущее ради порядка, второй — буквально. И обратите внимание на прямую рифму: пиршественный стол Бледного человека и стол Видаля на ужине с гостями.
Глаза на ладонях — отдельная находка. Существо видит только то, что берёт в руки: зрение, сросшееся с хватанием. Инстинкт без сознания, аппетит без взгляда. Архетип в неочеловеченном виде — и именно поэтому он слеп, пока не схватит. О том, как эти силы действуют через человека, — в статье об архетипах.
Отказ, которым подтверждается царственность
Финальное испытание: фавн требует крови младенца-брата. Взамен — возвращение домой, к отцу, в царство, которое принадлежит ей по праву.
Офелия отказывается.
Схематерапевтически я читал эту сцену как зрелую границу — отказ фигуре, от которой зависит исполнение мечты. Это верно.
Юнгиански там происходит кое-что ещё.
Она отказывается от инфляции. «Я принцесса, мне положено, ради этого можно» — позиция раздутого эго, присвоившего себе архетипическое содержание. Соблазн здесь не в крови ребёнка, а в собственной исключительности.
И дальше срабатывает парадокс, известный всем сказкам мира: истинный царь узнаётся по отказу от власти, купленной чужой ценой. Тот, кто соглашается, оказывается самозванцем; тот, кто отказывается, подтверждает право.
В этом и состоит содержательное отличие Самости от эго. Эго требует подтверждения своей особости. Самость — целостности. Офелия выбирает второе, не рассуждая, что немаловажно: настоящий выбор почти всегда совершается раньше, чем человек успевает его обосновать.
Почему не надо решать, «было это или нет»
Главный спор вокруг фильма: происходило ли волшебное на самом деле или это фантазии девочки, а финал — предсмертное видение.
Дель Торо оставляет и то и другое. В картине есть свидетельства в обе стороны, расставленные с явным умыслом.
Моё мнение как аналитика: разрешать эту двусмысленность не нужно, и попытка разрешить её разрушает фильм.
Символ по определению соединяет противоположности, не сводясь ни к одной. Скажете «это была фантазия» — получите историю болезни. Скажете «это было по-настоящему» — получите сказку с моралью. Живым образ остаётся, только пока держит оба смысла сразу.
Юнг называл способность выдерживать такое напряжение трансцендентной функцией и считал её едва ли не главным признаком зрелости. Умение не разрешать преждевременно — редкий навык: обычно человек предпочитает плохую определённость хорошей неизвестности.
В терапии то же самое. Самые важные вещи долго остаются непонятными, и ускорить понимание, подсунув готовое объяснение, — самый простой способ его не достичь.
Что из этого можно взять
Всё важное идёт вниз, а не вверх. Если ваш путь к себе выглядит как сияющее восхождение, скорее всего, вы идёте не туда. Настоящее движение пачкает платье.
Проводник не обязан быть добрым. То, что ведёт вас к изменениям, обычно выглядит как неприятность. Требовать от этого процесса комфорта — всё равно что требовать от хирурга не трогать больное место.
Жизнь без символического держится на голой фактичности. А на ней долго не живут — выясняется это годам к сорока пяти.
И вопрос, который стоит себе задать. Была ли у вас инициация? Хоть какой-то момент, после которого вы точно знали, что стали взрослым?
Если нет — вы в хорошей компании. И, возможно, это объясняет странное ощущение, которое многие носят в себе десятилетиями: что настоящая жизнь ещё не началась, а они всё ещё изображают взрослого.
Оговорка, без которой разбор был бы безответственным
Офелия погибает. Каким бы красивым ни был финал в сказочном прочтении, смерть ребёнка не является ни инициацией, ни решением, ни победой.
Кино умеет придавать гибели смысл и красоту. В жизни ни того ни другого в ней нет. Если вам сейчас очень тяжело — здесь контакты помощи.
И второе, что важно сказать прямо. Подростковая потребность в инициации реальна и действительно толкает к риску — но романтизировать этот риск нельзя. Задача взрослых не восхищаться им, а дать переход в форме, от которой не умирают: ответственность, испытание, признание, подтверждённый статус. Там, где взрослые этого не делают, подростки устраивают инициацию себе сами, и обходится она иногда очень дорого.
Если вам за тридцать, а ощущение «я всё ещё не взрослый» никуда не делось — приходите. Это не черта характера и не инфантильность. Это чаще всего непройденный переход, а его можно пройти и позже.