Многие помнят «Лабиринт Фавна» как красивую и страшную сказку про девочку, фавна и подземное царство.
На самом деле это фильм о том, как ребёнок сохраняет себя рядом с человеком, методично уничтожающим всё живое вокруг. Сказка здесь не украшение и не бегство — она рабочий инструмент выживания, и устроена точнее, чем кажется.
Разберу картину как схематерапевт. Заодно объясню, чем фантазия, которая спасает, отличается от фантазии, которая губит: различие это имеет прямое отношение к тому, что происходит в кабинете.
Дальше сплошные спойлеры. Если не смотрели — сначала посмотрите.
Коротко о том, что происходит
Испания, 1944 год. Война официально кончилась, в горах остались партизаны. Одиннадцатилетняя Офелия приезжает с беременной матерью на военный пост к отчиму — франкистскому офицеру капитану Видалю.
Мать больна и тяжело переносит беременность. Видаль ждёт сына и совершенно равнодушен к жене как к человеку. Он пытает и убивает, и делает это буднично.
Офелия находит в старом лабиринте фавна, который говорит, что она принцесса подземного царства, и даёт ей три задания, чтобы вернуться домой.
Мать умирает при родах. Экономка Мерседес, тайно помогающая партизанам, пытается спасти девочку. Последнее задание фавна — привести в лабиринт новорождённого брата и пролить его кровь. Офелия отказывается. Видаль находит её и убивает.
Видаль: карающий родитель, показанный целиком
Начнём с фигуры, которая в схематерапии называется Карающим и Требовательным родителем. В фильме она не внутренняя, а вполне внешняя — и оттого видна во всех подробностях. О режимах — отдельно.
Из чего он состоит.
Одержимость порядком и безупречностью. Выглаженная форма, начищенные сапоги, идеально накрытый стол посреди войны. Ошибок он не прощает никому и в первую очередь себе.
Полное отсутствие интереса к другому человеку. Жена нужна как сосуд для сына. Падчерица — досадное приложение. Он даже не жесток к ним в привычном смысле: он просто не замечает их как людей.
Насилие как норма, а не как срыв. Он не выходит из себя — он спокоен. Деталь существенная: карающий режим не бушует, он исполняет.
И самое интересное — откуда он сам. Отцовские карманные часы, которые он чинит и носит; легенда о том, что отец разбил их на поле боя, чтобы сын знал точное время его смерти. В финале Видаль повторяет отца буквально: просит передать сыну час своей гибели.
Перед нами не просто злодей. Это человек, полностью сросшийся с интроектом собственного отца — с требованием быть героем, не иметь слабостей и умереть правильно. Он не имеет карающего родителя внутри. Он им стал.
Это, кстати, ответ на частый вопрос в терапии: что будет, если не разбирать усвоенный родительский голос. Вот это и будет — человек превращается в него и передаёт дальше.
Кармен: капитуляция, переданная дочери
Мать Офелии — фигура не менее важная, хотя её обычно жалеют и не разбирают.
Она выбрала Видаля не по любви, а ради выживания: вдова с ребёнком в разрушенной стране, а он даёт дом, еду и защиту. Выбор понятный, и осуждать её не за что.
Но посмотрите, что она делает дальше.
Просит дочь называть отчима отцом. Просит не злить его. Объясняет, что мир жесток и что Офелии пора повзрослеть. Сжигает мандрагору — единственное, что помогало ей самой, — в доказательство того, что магии не бывает.
На языке схематерапии это капитуляция: стратегия, при которой человек соглашается со схемой и подстраивается под сильного. И главное — передаёт её ребёнку как единственно возможную. О схемах и стратегиях — подробнее.
Её реплики о необходимости повзрослеть звучат как забота. По существу это инструкция: сдайся, как сдалась я.
Клинически такая мать встречается постоянно — в историях взрослых людей, выросших рядом с тираном. Не она била. Но именно она объясняла, что терпеть и есть жизнь. Об этом вкладе я писал в статье о взрослых детях эмоционально незрелых родителей.
Офелия: фантазия как режим — и чем она отличается от бегства
Теперь центральный вопрос.
С точки зрения схематерапии уход в воображаемый мир — копинговый режим, разновидность отстранённого самоуспокоения. Ребёнок, живущий в невыносимом, уходит туда, где выносимо.
Обычно такой режим оценивают отрицательно: он снимает боль и мешает менять жизнь.
Здесь всё устроено иначе, и это самое ценное наблюдение разбора.
Фантазия Офелии не заменяет действие. Она требует действий.
Каждое задание фавна — поступок в реальном мире, с реальным риском. Залезть в грязь под корни дерева. Пройти по опасному дому. Спорить, выбирать, отказываться. Сказка не укладывает её на диван — она даёт основания вести себя как субъект там, где взрослые велят быть незаметной.
И второе: фантазия даёт ей идентичность, независимую от Видаля. В его мире она обуза и пустое место. В её мире она принцесса, у которой есть происхождение, задача и достоинство. Это не мания величия, а несущая конструкция, позволяющая не принять его оценку как правду о себе.
Отсюда рабочее различение, которым я пользуюсь в кабинете.
Фантазия, которая губит, отвечает на вопрос «как не чувствовать». Она снимает боль и постепенно отнимает жизнь: человек всё больше живёт там и всё меньше здесь.
Фантазия, которая поддерживает, отвечает на вопрос «на что опереться». Она даёт смысл, идентичность и силы для поступка в реальности.
Проверка простая: после погружения в неё человек делает больше или меньше?
Я разбирал «Малхолланд Драйв» — там фантазия героини была первого типа: красивый сон о себе-удачливой отменял реальность и закончился катастрофой. У Офелии всё наоборот, при том что внешние обстоятельства несопоставимо хуже.
Бледный человек: сцена про эмоциональную депривацию
Самый известный эпизод фильма — и, на мой взгляд, самый точный клинически.
Офелия попадает в зал, где накрыт роскошный стол. Во главе сидит неподвижное существо с глазами не в лице, а на ладонях. Есть строго запрещено. Рядом — куча детской обуви.
Она берёт одну виноградину. Существо просыпается и пожирает фей, сопровождавших её.
Разберём образ по частям.
Стол, полный еды, к которой нельзя прикасаться. Более точной метафоры эмоциональной депривации я не встречал. Изобилие перед глазами и запрет брать. Именно так вырастает схема: не «мне не давали», а «я видел, что есть, и знал, что мне нельзя».
Наказание следует за желанием, а не за проступком. Она взяла одну ягоду — погибли те, кто был рядом. Ребёнок в такой системе усваивает: хотеть опасно, и за мои желания расплачиваются другие. Отсюда взрослая невозможность просить и хроническая вина за собственные потребности; об этом чувстве — отдельная статья.
Глаза на ладонях. Существо видит только то, что берёт в руки. Оно не смотрит — оно хватает. Так устроен взгляд родителя, который замечает ребёнка, лишь когда тот попадает в зону его интереса или нарушения.
И детская обувь. Здесь без комментариев.
Обратите внимание на прямую рифму: Бледный человек за своим столом и Видаль во главе стола на ужине с гостями. Это одна и та же фигура в двух обличьях.
Мерседес: Здоровый взрослый, который снаружи
А вот фигура, ради которой я и взялся за этот фильм.
Мерседес — экономка, помогающая партизанам. Она не спасает Офелию от Видаля, не может этого и почти всё время бессильна. Но делает другое.
Замечает её. Разговаривает с ней как с человеком. Поёт колыбельную. Не врёт. Пытается увезти. И в критический момент говорит Видалю прямо, что не боится его, — единственная за весь фильм.
В терминах схематерапии это Здоровый взрослый, в данном случае внешний: тот, кто выдерживает реальность, не теряя человечности, и даёт ребёнку опыт — со мной можно обращаться иначе.
Именно из таких фигур внутри человека потом вырастает его собственная взрослая часть. В терапии эту роль временно берёт на себя специалист — то, что называется ограниченным родительством.
И вот почему этот фильм стоит рядом с «Малхолланд Драйв». Там Здорового взрослого не было ни внутри героини, ни снаружи — ни одного человека, кто вместил бы её. Здесь он есть: бессильный, не способный предотвратить трагедию, но присутствующий.
Разница в исходе не в том, кто из героинь сильнее. Разница в том, что рядом с одной был хоть кто-то.
Финальный отказ: граница
Последнее задание: привести младенца-брата и пролить его кровь. Взамен — возвращение домой, к отцу, в царство, где её ждут.
Офелия отказывается.
Обратите внимание, кому именно она говорит «нет». Не Видалю — ему сказать «нет» просто, он явный враг. Она отказывает фавну: фигуре, которая дала ей надежду, смысл и обещание любви; тому, от кого зависит исполнение её главной мечты.
Это и есть зрелая граница в самом трудном её варианте: отказ той фигуре, в чьей власти лишить вас всего, о чём вы мечтали.
И ещё важное: она не рассуждает, не взвешивает и не торгуется. Она просто не отдаёт ребёнка — то есть действует из собственной ценности, а не из расчёта и не из послушания.
За весь фильм это первый и единственный акт полной самостоятельности, и совершает его одиннадцатилетняя девочка в мире, где все взрослые вокруг либо подчинились, либо стали палачами.
Чего не стоит вычитывать из этого фильма
Обязательная оговорка, иначе разбор был бы безответственным.
Офелия погибает. Фильм двусмыслен — финал можно читать как переход в подземное царство, а можно как предсмертное видение умирающего ребёнка. Разрешать эту двусмысленность не нужно, она авторская.
Но в чём двусмысленности нет: её смерть не является ни победой, ни решением. Кино умеет придавать гибели красоту и смысл; в жизни ни красоты, ни смысла в этом нет.
Фильм не о том, что уход есть выход. Он о другом: человек может остаться собой даже там, где у него отняли всё остальное. Это про достоинство, а не про смерть. Если вам сейчас очень тяжело — здесь контакты помощи.
И второе. Уход в воображение спасает не всегда и не всех. Там, где он заменяет жизнь, а не поддерживает её, нужна помощь. Граница проходит ровно по тому вопросу: вы после этого делаете больше или меньше?
Что можно взять себе
Карающий голос внутри был когда-то чьим-то голосом снаружи. У Видаля это отцовские часы; у большинства людей — конкретный человек с конкретной интонацией. Услышать чей — половина работы.
Тот, кто объяснял, что надо терпеть, тоже участвовал. Даже если сам не бил. Это неудобная часть работы со взрослыми детьми трудных семей: к матери обычно претензий нет, а вклад её бывает решающим.
Проверьте свою фантазию по одному признаку. Мечта, сериал, игра, планы на другую жизнь — они дают силы что-то сделать здесь или подменяют это «что-то»? Ответ говорит не о содержании фантазии, а о её функции.
И самое главное. Ребёнку, растущему рядом с тираном, достаточно одного взрослого, который видит в нём человека. Не спасителя — свидетеля. У Офелии это была Мерседес.
Если вы когда-то были таким ребёнком, стоит задать себе вопрос: был ли у меня кто-нибудь такой? И если нет — это многое объясняет в том, почему вам сейчас так трудно опираться на себя.
Хорошая новость в том, что эту фигуру можно обрести и позже. Она вырастает не из детства, а из опыта — и опыт этот доступен во взрослом возрасте. Посмотреть, какие схемы сложились у вас, можно по опроснику Янга, а в какие состояния вас перебрасывает — по опроснику режимов.
Этот же фильм я разобрал второй раз, уже юнгиански и возражая самому себе: там сказка Офелии оказывается не копинговым режимом, а инициацией, которую некому было провести.
Та же тема, только подробнее и на другом материале, — в большом разборе «33 несчастий»: там про взрослых, которые не верят, учреждения, которые не защищают, и про то, что многолетнее выживание делает с характером.
А если в этом разборе вы узнали не кино, а собственное детство — приходите. Взрослую часть, которой не было рядом тогда, выращивают именно так: сначала рядом с кем-то, потом внутри себя.