Есть сериалы, которые притворяются мрачной сказкой, а оказываются пособием по детской травме. «Лемони Сникет: 33 несчастья» — ровно такой случай.
Формально это история про трёх сирот, злодея, охотящегося за наследством, и череду нелепых опекунов. По существу — подробнейшее описание того, как устроен мир вокруг ребёнка, которому никто не верит.
Разберу все три сезона: они отвечают на три разных вопроса и складываются в одну картину. Первый — про взрослых, которые не видят. Второй — про учреждения, которые не защищают. Третий — про то, что многолетнее выживание делает с самим человеком.
Предупреждаю сразу: дальше сплошные спойлеры, а также некоторое количество иронии. Сериал сам ироничен, и над взрослыми в нём смеяться положено. Над детьми — нет.
Часть первая. Взрослые, которые не видят
Трое детей и три стратегии выживания
Главные герои — почти учебная иллюстрация того, как ребёнок приспосабливается к невыносимому.
Вайолет, четырнадцать лет, изобретает. Столкнувшись с бедой, она подвязывает волосы лентой и придумывает устройство. Это работает, это спасает всех — и это же типичная гиперкомпенсация: справляться с беспомощностью через компетентность.
Плюс она старшая, а значит, в этой системе взрослая. Такое называют парентификацией: ребёнок берёт родительскую функцию, потому что настоящие взрослые её не выполняют. Из таких детей вырастают исключительно надёжные люди, которые к сорока годам обнаруживают, что не умеют просить о помощи и не знают, чего хотят.
Клаус, двенадцать лет, читает. Его способ справляться — знание: в каждой новой беде он ищет книгу и обычно находит. Это работает — и это интеллектуализация, перевод невыносимого в область, где можно разобраться. Взрослый Клаус будет прекрасно понимать устройство своих чувств и с трудом их испытывать.
Солнышко, младенец, кусается. И это, честно говоря, самая здоровая реакция из трёх: ребёнок выражает агрессию напрямую, по адресу и без объяснений.
Разница между ней и старшими не в характере, а в возрасте — её ещё не научили, что злиться неприлично. Довольно много взрослой терапии сводится к тому, чтобы вернуть человеку способность кусаться: фигурально, но по адресу.
И ещё: трое держатся вместе. В системе, где все взрослые бесполезны, единственной опорой оказываются друг друга. Это выручает — и это же объясняет, почему у таких людей потом бывают сложные отношения с братьями и сёстрами: связка, склеенная бедой, плохо выдерживает обычную жизнь.
Граф Олаф: абьюзер, который даже не прячется
Олаф — редкий случай злодея, не утруждающего себя маскировкой. Он открыто хочет денег, открыто угрожает и переодевается так, что не обманул бы и вахтёра.
И тем не менее взрослые верят ему, а не детям.
Здесь начинается настоящее содержание сериала. Проблема не в том, что Олаф хитёр. Проблема в том, что система вокруг детей устроена так, чтобы не замечать.
Это очень узнаваемо. Взрослые люди, рассказывая о детстве, часто удивляются задним числом: соседи слышали, учителя видели, родственники знали — и все делали вид. Не потому, что были злодеями, а потому, что признать означало бы что-то делать.
И отдельно: детям не верят по определению. Их слова весят меньше слов взрослого, даже если взрослый — человек с татуированной лодыжкой и театральной труппой сомнительного вида.
Опыт «мне не поверили» повреждает иногда сильнее самого события. Ребёнок усваивает не только то, что мир опасен, но и то, что рассказывать бесполезно. Это и есть корень взрослой привычки молчать о том, что с тобой происходит; о том, как устроено это молчание, — в статье о стыде.
Мистер По: гимн ответственному взрослому
Мой любимый персонаж, и говорю это без иронии, потому что в кабинете я вижу его постоянно.
Мистер По — банкир, ведающий делами Бодлеров. Он не злой. Он искренне считает, что заботится о детях, и всё время что-то делает: оформляет, распоряжается, отвозит, договаривается.
Он также постоянно кашляет, теряет документы, не слушает, торопится и заканчивает любой разговор заверением, что всё в порядке.
Это тип, который я бы назвал добросовестно бесполезным взрослым. Он не отсутствует — он присутствует формально. Все процедуры соблюдены, ни одна не помогла.
В реальной жизни мистер По — это опека, которая приехала и уехала. Классная руководительница, посоветовавшая не выдумывать. Бабушка, сказавшая «он же отец». Педиатр, не спросивший, откуда синяк.
И, что важно, он искренне считает себя хорошим человеком. Он таким и является — в системе координат, где забота измеряется количеством выполненных действий, а не результатом.
Кашель, кстати, прекрасная деталь: единственный персонаж, у которого симптом заменяет содержание. Он всё время как бы борется с чем-то своим и оттого не может расслышать чужого.
Тётя Жозефина: тревога вместо взрослости
Опекунша, боящаяся дверных ручек, холодильника, риелторов и глагольного согласования.
Комическая фигура — ровно до момента, когда становится ясно, как она функционирует.
Жозефина боится всего, и поэтому дети в её доме мгновенно становятся взрослыми: успокаивают, объясняют, решают. А в критический момент она их предаёт — не по злобе, а потому, что страх для неё сильнее любых обязательств.
Точный портрет тревожного родителя. Такой человек не жесток, он несчастен. Но ребёнок рядом с ним быстро усваивает три вещи: мир крайне опасен; взрослый не защитит; мои переживания никого не интересуют, потому что всё место занято чужой тревогой.
Взрослые дети таких родителей приходят с одной и той же жалобой: «я не умею расслабляться и всё время жду беды». Ничего удивительного — их этому обучали ежедневно.
И ещё: Жозефина боится всего, кроме одного — она не боится оставить детей. Так часто и бывает: тревога избирательна и почему-то никогда не распространяется на самое главное.
Дядя Монти: хороший объект, которого отнимают
Единственный нормальный взрослый первого сезона — герпетолог Монтгомери. Он весел, внимателен, разговаривает с детьми как с людьми и, что особенно ценно, замечает неладное.
И его убивают — довольно быстро.
Схематерапевтически это важнейший эпизод сезона. Ребёнок получает опыт: как только становится хорошо, это отнимают.
Отсюда вырастает одна из самых тяжёлых схем — ожидание катастрофы. Взрослый человек с ней не может радоваться: любое хорошее событие вызывает не радость, а напряжение и поиск подвоха. Логика выучена на фактах: расслабился — потерял.
Именно поэтому в терапии с такими людьми долго и трудно идёт работа не с плохим, а с хорошим. Плохое они выдерживать умеют прекрасно. Их разрушает надежда.
Часть вторая. Учреждения, которые не защищают
Второй сезон меняет масштаб. Если раньше подводили отдельные люди, то теперь подводят учреждения: школа, дом опекунов, целый город, больница, карнавал.
Это точнее по отношению к реальности. Большинство детей, которым не помогли, окружены не одним мистером По, а целой системой мистеров По, каждый из которых честно выполняет свою часть работы.
Школа, где директор играет на скрипке
Дети попадают в интернат, где завуч Ниро каждый вечер даёт шестичасовой скрипичный концерт. Явка обязательна. Играет он чудовищно. Пропустившим полагается наказание.
Я готов утверждать, что это лучшая метафора нарциссического руководителя в мировом кинематографе.
Смотрите, как всё устроено. Учреждение существует, чтобы учить детей. Фактически оно обслуживает потребность одного человека в восхищении: этому подчинены расписание, наказания, распределение жилья. Дети, которые не аплодируют, становятся проблемными.
Такой руководитель встречается не только в сиротских историях — он есть в отделах, кафедрах, клиниках и семьях, то есть везде, где структура, созданная для дела, тихо переориентируется на подпитку одного эго. Признак всегда один: главным критерием становится не результат, а отношение к начальнику.
И отдельная деталь: Бодлеров селят в сарай, потому что у них нет справки от родителей. Правило есть правило. Бюрократическая жестокость — отдельный жанр, и она не требует ни злобы, ни умысла, только исправного следования инструкции.
Травля, которую никто не останавливает
Школьная мучительница Кармелита терроризирует детей при полном равнодушии взрослых.
Обратить внимание стоит не на неё, а на окружающих. Она ведёт себя так не потому, что особенно зла, — а потому, что ей это разрешено. Взрослые не вмешиваются, а завуч ей прямо симпатизирует: она хорошо хлопает.
Это точное описание механизма травли: она держится не на агрессоре, а на среде. Уберите молчаливое одобрение — и агрессор станет обычным неприятным ребёнком, а не властью.
Взрослые последствия я вижу постоянно: социальная тревожность, убеждённость в собственной неприемлемости, сканирование чужих лиц на предмет опасности. И почти всегда — воспоминание не об агрессоре, а о том, что никто не вступился. Это ранит дольше.
Два способа быть бесполезным взрослым
Опекуны Эсме и Джером Сквалоры представляют два разных типа.
Эсме живёт тем, что модно. Мода меняется по её усмотрению: сегодня модны тёмные очки, завтра сиротки, послезавтра сиротки выходят из моды и становятся ненужными. Буквально.
Это жизнь, целиком построенная на внешней оценке: ценность вещей, людей и себя определяется тем, как это выглядит со стороны. Дети рядом с таким взрослым усваивают: любовь зависит от соответствия. Сегодня ты в моде — тебя обнимают, завтра нет — тебя не замечают. Отсюда взрослая невозможность поверить, что кто-то может оставаться рядом просто так.
Джером добрый. Он действительно хороший человек: сочувствует, понимает, что происходит, и говорит правильные слова.
И ничего не делает — потому что не любит конфликтовать, а Эсме конфликтует прекрасно.
Это самый недооценённый тип взрослого. Добрый, но не заступающийся. Именно на такого родителя у взрослых людей бывает больше всего злости — причём злость эта их самих удивляет: «отец же меня любил, он просто молчал».
Молчал. Пока происходило то, что происходило.
Клинически объяснимо: на агрессора злиться опасно, а на доброго безопасно. Плюс ощущение предательства — агрессор ничего не обещал, а этот вроде бы был на моей стороне. Подробнее об этом — в статье о взрослых детях эмоционально незрелых родителей.
Когда ответственность коллективная, она ничья
Дальше Бодлеров усыновляет целый город, руководствуясь принципом, что воспитание ребёнка — дело всей деревни.
Результат предсказуем: дети выполняют всю работу в городе, поскольку обязанностей у них много, а заботиться о них не обязан никто конкретно.
Формула, которую стоит запомнить: когда ответственность коллективная, она ничья.
Это не только про сериал. Это про семьи, где «все занимались ребёнком» и в итоге не занимался никто; про системы, где помощь распределена между семью инстанциями и потому не оказывается; про пары, где оба уверены, что вопросом занимается второй.
И ещё деталь того же городка: там огромное количество правил, включая абсурдные, и жестокие наказания за их нарушение. Правила заменяют заботу. Там, где взрослые не способны быть в контакте, они наводят порядок — обычно довольно свирепый.
Найти своих и потерять
Во втором сезоне появляются Квегмайры — тоже сироты, тоже потерявшие родителей в пожаре, тоже преследуемые Олафом. Для Бодлеров это первый опыт: есть кто-то, кому не надо объяснять.
Ценность такого опыта трудно переоценить. Люди с тяжёлым детством часто говорят, что переломным было не сочувствие взрослых, а встреча с тем, у кого было так же. Потому что сочувствие — сверху, а узнавание — рядом.
Именно поэтому при травме работают группы: услышать «у меня то же самое» от равного оказывается сильнее, чем услышать «я вам сочувствую» от специалиста.
А потом Квегмайров похищают, и дети снова остаются одни.
Ярлык, который не отклеивается
Ближе к концу сезона детей объявляют убийцами. Газета печатает, публика верит, и дальше они существуют в мире, где любой встречный знает про них правду — неверную. Приходится прятаться, переодеваться, выдавать себя за других.
Вот главная тема второго сезона. Ярлык, однажды приклеенный, не отклеивается, и человек начинает жить в форме, которую ему придали.
Клинически это узнаётся мгновенно. Ребёнок, которого в семье назначили трудным, ленивым, скандальным, «в отца», постепенно начинает соответствовать: другого места в системе для него нет. К подростковому возрасту он действительно трудный, и все говорят: ну вот, мы же предупреждали.
Взрослые приходят с этим до сих пор — с ролью, выданной в семь лет и ни разу с тех пор не пересмотренной. Иногда первый вопрос в терапии звучит так: а вы вообще проверяли, правда ли вы такой? Или просто согласились?
Часть третья. Что выживание делает с человеком
Третий сезон задаёт вопросы посложнее, и они уже не про плохих взрослых, а про самих детей.
Дети перестают быть безупречными
Бодлеры врут. Крадут лодку. Оставляют человека в беде. Устраивают пожар в отеле, где находятся люди. Сотрудничают с теми, с кем сотрудничать не следовало бы.
Каждый раз у них есть уважительная причина. И каждый раз после этого им плохо.
Для сериала, начинавшегося как сказка о хороших детях и плохом злодее, ход смелый. А для разговора о травме — центральный.
Потому что вот что происходит с человеком, годами живущим в режиме выживания: он вырабатывает навыки, которые в нормальной жизни считаются пороками. Он врёт, потому что правда была опасна. Манипулирует, потому что прямая просьба не срабатывала. Берёт первым, потому что иначе не достанется. Не доверяет никому, потому что доверял и получал.
Потом обстоятельства меняются, а навыки остаются. И человек обнаруживает себя делающим вещи, за которые сам себя презирает.
Именно с этим приходят в терапию гораздо чаще, чем с рассказом о детстве. Формулировка обычно такая: «я не понимаю, почему я так себя веду, я же не такой человек».
Такой. И одновременно не такой. Навык — не личность, хотя изнутри выглядит одинаково.
«Я становлюсь как он»
Отдельный страх, проговариваемый в третьем сезоне прямо: дети боятся, что превращаются в Олафа.
Это самая распространённая тайная тревога взрослых, выросших рядом с тираном. «Я накричал на ребёнка папиным голосом». «Я поймала себя на маминых фразах». «Я сделал то же, за что ненавидел его всю жизнь».
И дальше вывод, от которого человека колотит: значит, я такой же.
Скажу то, что говорю в таких случаях в кабинете. Сам факт этого ужаса — доказательство обратного.
Люди, действительно ставшие такими, не мучаются: они не замечают сходства, не ищут, в чём ошиблись, и не перечитывают ночью собственные слова. Мучается тот, для кого это неприемлемо.
Но и успокаиваться не стоит. Усвоенные модели действительно воспроизводятся автоматически — особенно в усталости, болезни и конфликте. Разница между «стал таким» и «поймал себя на этом» решающая, и определяет её не наличие импульса, а то, что вы с ним делаете. О том, чей это на самом деле голос, — в статье о режимах.
Олаф тоже был сиротой
Главный сюжет финала: выясняется, что Граф Олаф — не абсолютное зло, взявшееся ниоткуда. Он тоже потерял родителей, тоже вырос внутри той же организации, что и родители Бодлеров, и часть тогдашних историй объясняет, как он стал тем, кем стал.
Для зрителя поворот неуютный: хочется, чтобы злодей был просто злодеем, так проще.
Клинически же это самая важная тема всего сериала, и почти всегда она вызывает сопротивление. Разберу аккуратно, потому что здесь легко ошибиться в обе стороны.
Понимание не равно оправданию. Узнать, что отец бил, потому что били его самого, — значит получить объяснение механизма, а не индульгенцию. Причина и оправдание — разные вещи, и смешивают их постоянно, обычно родственники: «он же сам несчастный, пожалей его».
Понимание не обязывает к прощению. Возможно, это главное, что стоит сказать вслух. В нашей культуре предполагается: понял — значит должен простить. Ничего подобного. Прощение — не обязанность и не показатель душевного здоровья. Человек может прекрасно понимать историю своего родителя, не иметь к нему претензий в философском смысле — и при этом не желать его видеть. Это законная позиция.
Зачем тогда понимать вообще? Ради одной конкретной вещи: понимание превращает «со мной так поступали, потому что я плохой» в «со мной так поступали, потому что он был такой».
Вот ради этого сдвига всё и делается. Не ради тёплых чувств к обидчику, а чтобы снять с себя объяснение, которое ребёнок когда-то придумал, чтобы выжить: что причина в нём.
И ещё. У Олафа была та же биография, что у родителей Бодлеров, — а людьми они стали очень разными. Прошлое объясняет, но не определяет полностью. Иначе выходило бы, что у каждого, кого били, нет выбора, — а это неправда и, к слову, оскорбительно по отношению ко всем, кто выбрал иначе.
Взрослые, занятые своей войной
Отдельная линия финала: организация, к которой принадлежали родители, давно расколота, и обе стороны заняты взаимной враждой. Дети в этой картине никого по-настоящему не интересуют: обе стороны используют их в своих целях и ни одна не спрашивает, каково им.
Точный портрет семьи в разводе — и вообще любой семьи, где взрослые ведут долгую войну.
Ребёнок в такой системе не цель и не ценность. Он аргумент. Его любят демонстративно, о нём спорят, за него борются — и никто не спрашивает, чего он хочет, потому что война важнее.
Взрослые последствия узнаваемы: человек не умеет быть чьей-то целью и подозревает в любых тёплых отношениях скрытый интерес. Логично — в его опыте у любви всегда было второе дно.
Остров: избегание как образ жизни
Финал происходит на острове, где община живёт под началом человека, утверждающего, что никого ни к чему не принуждает.
При этом остров устроен так, что сомнение невозможно: всё лишнее выбрасывают, книг не читают, конфликтов не бывает, прошлое не обсуждается. Формально свобода. Фактически тишина, держащаяся на том, что никто не задаёт вопросов.
Назову это избеганием, возведённым в общественный строй.
Так живут многие семьи. Не кричат, не выясняют, не вспоминают, не обсуждают — и называют это миром. Внутри такого мира ребёнок усваивает: неприятное не обсуждают, проблема исчезает, если о ней молчать, а тот, кто заговорил, разрушает семью.
И отдельно: предводитель настаивает, что ничего не навязывает. Классический ход — самые жёсткие системы редко признают себя жёсткими, они предпочитают считать, что все просто добровольно согласны.
Чем всё заканчивается
Бодлеры остаются живы. Олаф умирает. Родители не возвращаются. Ни одна тайна не раскрывается до конца, часть вопросов остаётся без ответов навсегда.
И появляется ребёнок, которого они начинают растить сами.
Вот это и есть настоящий финал. Не победа, не справедливость, не наказание виновных, а простая и трудная вещь: цикл можно прервать.
Дети, выросшие в беде, становятся взрослыми, у которых есть выбор — воспроизвести или нет. Автоматически воспроизводится многое; осознанно — уже нет. И отличие того, кто прервал цикл, от того, кто не прервал, состоит не в силе характера, а в том, что первый в какой-то момент посмотрел на это прямо и назвал своими именами.
Что из всего этого следует
Три сезона складываются в одну картину.
Ребёнку не помогают не потому, что злодей хитёр, а потому, что взрослым вокруг удобнее не замечать.
Учреждения, созданные защищать, защищают ровно настолько, насколько этого хочет конкретный человек в конкретном кабинете.
А выживание оставляет следы, которые потом выглядят как дурной характер.
И то, что стоит взять себе, если вы узнавали в этом не сериал.
Проверьте, кому вы до сих пор не рассказываете. Привычка молчать формируется там, где рассказывать было бесполезно, и остаётся навсегда — уже без всякой необходимости.
Посмотрите, что у вас с хорошим. Если радость вызывает напряжение и ожидание расплаты, это не суеверие и не характер. Это выученное, и оно меняется.
Проверьте свой ярлык. Какое слово о вас произносили в семье чаще всего — и проверяли ли вы когда-нибудь, правда ли это?
Посмотрите, на кого вы злитесь. Если злость направлена не на того, кто причинял вред, а на того, кто молчал, — это нормально и объяснимо.
Навыки выживания — не ваша личность. То, что помогало тогда, мешает сейчас; это не порок, а устаревший инструмент.
Ужас от мысли «я становлюсь как он» доказывает, что вы не он.
Понять — не значит простить, и прощение никому не обязательно.
И вспомните, был ли у вас свой дядя Монти или свой Квегмайр. Хотя бы один взрослый, видевший в вас человека, или хотя бы один ровесник, которому не надо было объяснять. Если был — это ваш ресурс, и он работает до сих пор. Если нет — это многое объясняет в том, почему вам так трудно опираться на себя.
Хорошая новость в том, что такую фигуру можно обрести и позже. Она вырастает не из детства, а из опыта, и опыт этот доступен во взрослом возрасте: в терапии он называется ограниченным родительством — специалист временно берёт на себя роль того взрослого, которого не было, чтобы из неё выросла ваша собственная.
Этот же сериал я разобрал второй раз, уже юнгиански: там Граф Олаф оказывается не абьюзером, а Трикстером, обнажающим пустоту взрослого порядка, а сиротство — обязательным условием сказки, а не несчастным случаем.
Посмотреть, какие схемы сложились у вас, можно по опроснику Янга, а в какие состояния вас перебрасывает — по опроснику режимов. Как выглядит похожая логика в другом кино — в разборе «Лабиринта Фавна», где ребёнок выживает рядом с тираном, и в двух разборах «Малхолланд Драйв», где взрослого рядом не оказалось вовсе.
А если, читая это, вы узнавали собственное детство — приходите. Разбирать такое в одиночку особенно трудно как раз потому, что дефицит был ровно в той области, где нужен второй человек.